Анне Герман - 90

14 февраля исполняется 90 лет со дня рождения выдающейся певицы 20-го века Анны Герман (1936-1982). Эссе, посвящённое творчеству певицы, вошло в книгу Анастасии Цветаевой «Неисчерпаемое».

Из эссе А.И. Цветаевой «Анне Герман»:

«Сама душа Лирики звучала и томилась в невыразимой словами прелести ее голоса, сама Любовь тянула к нам руки в каждой ее песне, само Прощание прощалось с нами в ее интонациях, в каждом углублении певческой фразы, сама Природа оплакивала свой расцвет и свое увядание – потому так неотвратимо очарование ее тембра, и только те, кто слышал ее пение, смогут понять скорбь расставанья с ним.

Если я проживу еще год и несколько месяцев – мне пойдет уже десятый десяток, - я за мою жизнь слышала не один, казалось, НЕПОВТОРИМЫЙ голос певицы, - но только голосу Анны Герман принадлежат по праву слова: НЕПОВТОРИМЫЙ И НЕСРАВНЕННЫЙ».

"Закрыв глаза, я вслушиваюсь в своеобразие интонаций, в тихое тонкое скольжение от низкого тона – в высокий, в грацию и печаль этого голосового полета, перелета через глубины и тишину, glissando через эту игру, ей одной свойственных звуков, легких и длинных, ускользающих, догоняющих, встречающихся в теснотах смычка и широком разливе рояля, выныривающих из-под объятия аккомпаниатора и вновь овладевающих темой,– прощания в этой песне, прощания, темно сжавшего встречу такой неотвратимой властью, что ничего уже нет в мире – одно Прощанье, и им, им одним захлебнулась душа певицы, познавшей в нем больше, чем дано человеку, невозвратно ушедшей от радости – в неутолимую тьму."

"А она стояла – высокая, нежная и печальная, портрет, со стены сошедший,– выше всех, стройнее всех, нежней всех, светлей всех, в платье небывшего цвета, и, чуть протянув руки в зал, допевала свою песню, и её волосы, как тот отсвет зари на вершинах гор и дерев, обвевали её лицо, начавшее улыбаться, освобождаясь от печали смычка.

 

И вдруг – улыбнулась, и уронила руки, невинная и бессильная перед своей прелестью, одинокая среди иноплеменности. Она стояла и улыбалась, опустив руки, неуловимо повела плечами – и вдруг сгорело все, что было ею наколдовано,– стройная девочка была перед нами, выколдованная из её пропавшей печали, улыбкой нас пустившая на волю... В какой-то, никем нежданный час юности, ничего не зная ни о какой печали, в первый раз увидевшая зал!»

Анастасия Ивановна Цветаева и Анна Герман были знакомы и общались, переписывались.

В 1977 году Цветаева попала в больницу с воспалением лёгкого. Певица навещала её и подарила горшочек с живыми цветами, сказав при этом «непривычные слова приветствия»: «Я желаю Вам так же скоро поправиться, как скоро расцвели эти цветы!». 

   14 февраля в музее не раз звучали фрагменты эссе А. Цветаевой: 

 «Она колдует, – размышляла я, вырываясь на миг из-под обвалов печали, – колдует или она заколдована? Но ведь нет такого вопроса – она тем и колдует, что заколдована, тем и безысходно колдовство музыки, что оно пропало в себе, в этом без дверей царстве! – тем и убедительно прощанье – с человеком, молодостью, с судьбой, – жизнью в последнем полёте… Анна, Анна, для того ли тебе возвращена эта жизнь – чтобы ею играть в последнем-то счёте? Колдунья, заколдовавшая зал…»

Песни чередовались с фактами о судьбе и творчестве певицы, с рассказом А.И. Цветаевой:

«Весной 1977 года я слегла в больницу с воспалением легкого. Это была хорошая больница, в центре Москвы, и многие друзья, беспокоясь,– мне шел уже 83-й год – меня навещали. Как же я обрадовалась, когда однажды мой молодой друг, тот самый литературовед, что познакомил меня с Анной Герман, часто меня навещавший в положенные для того часы, приехал не один – а с Анной! Странно было мне видеть её в непривычной обстановке, не нам передавать ей цветы, а из её рук принимать горшочек земли весенней, с украсившим её и больничный покой – необычайным, как все, что от нее исходило,– пышным и легким, густым и стройным, зеленеющим воздушным созданием, пустившим в стороны щедро узорчатые ветви, коронованные цветами, причудливыми и грациозными, какого-то несказанного цвета…

…Года через полтора, в ответ на мною посланную ей мою книгу «Воспоминания», я получила от Анны письмо. Поблагодарив, она сообщала, что у неё родился сын. «Он большой, тяжелый. Я очень устала носить его на руках. Не могу во всей Варшаве найти няню»,– писала она».

Ещё несколько строк из письма Анны Герман к Анастасии Цветаевой: «Вы, дорогая Анастасия Ивановна, наверное, принадлежите к тем людям, которые навсегда сохранили в себе детскую чистоту души и сердца. Об этом говорит Ваш светлый, спокойный, бесконечно добрый взгляд. Грусти тоже очень много в Ваших глазах, но даже она добра, она прощает…

 

Как мне хотелось бы заварить для Вас хорошего чаю, угостить Вас, и потом в полумраке настольной лампы – спеть Вам мои любимые песни… Но это невозможно – Вы так близко и так далеко!».(Письмо от 8 января 1975 года).

В музее Анастассии Цветаевой хранятся пластинки  Анны Герман из личной фонотеки А.И. Цветаевой, которые подарила Ольга Андреевна Трухачёва; копия письма певицы, адресованного А. Цветаевой и копии машинописи эссе (оригиналы - в архиве А. Качалиной, подруги Анны Герман).

 Среди тех 46-и аудиокассет, которые передала музею биограф писательницы Галина Яковлевна Никитина, есть кассета с записями на польском языке. И среди них две песни на русском – в исполнении Анны Герман –  «Аве Мария» и «Сумерки».

Подробно написал об эссе А. Цветаевой «Анне Герман» Александр Александрович Медведев в статье «...Я слышу поющую Анну, и сердце моё пылает». Искусство и личность в вокальном цикле эссе А.И. Цветаевой»:

«...Прежде всего изумительна по своей красоте сама личность Анны Герман, ее удивительная душа и божественный голос. Цветаевой с ее польскими корнями, пережившей столько трагических утрат родных, оказалась по-человечески, очень лично близка трагическая судьба польской певицы. Их встреча переросла в очень дружественное общение. Оттого так и сияет пламя этой «свечи»: Цветаева открывает в, казалось бы, столь известной в свое время певице совершенно неизвестную Анну Герман - духовную глубину ее личности... Явление Анны Герман в цветаевском эссе - это само искусство во всем его диапазоне - от дионисийского, стихийного начала до высот духа. Может быть, поэтому в эссе столько птиц, образ которых раскрывает нам душу певицы в высоком полете ее небесного сопрано: «в зал птицей влетела душа Анны, озарив перышки брызнувшим светом звуков, целой рощей птиц, о землю ударившись»; «птицей в польском золотистом оперении влетела она в русскую музыку»; «щебет птичкой перепорхнул в голос Анны»; «несколько нот вдруг резко и звонко забрасываются в светлый верхний регистр - «поднебесье» инструмента — реют как птицы над широким солнечным ландшафтом»; «с птичьего полета?»; «так жаворонок купается в солнечном воздухе - и поет, - и все птицы в лесу!..». Цветаева затрагивает ключевую для XX в. проблему взаимосвязи искусства и нравственности, творчества и личности. Эссе пронизано сквозной интенцией эссе «Искусства при свете совести» М. И. Цветаевой: искусство — явление природы, но должное быть просвещенным внутренней ответственностью поэта, «огнем его совести». А. И. Цветаевой при всей ее эмоциональности присуща эта духовная трезвость, не позволяющая «под влиянием красоты, или любви, или знания» забыть тот «смысл, который раскрывается ими», делать «предметом наслаждения то, что должно быть предметом созерцания» [Антоний]. И в этом А. И. Цветаева длит великую традицию русской культуры, предпочитающую творению - личность творца, традицию, воспринимающую искусство как средство («мост»), а не самоцель".